Татьяну Николаевну охватил такой страх, будто это ей, а не ученикам предстояло решать экзаменационные задачи. Когда же мы получили опечатанные пакеты с задачами, страх ее возрос многократно. Клембовская ушла в себя, сосредоточившись, напряженно думая о чем-то, беспрестанно шевеля губами. Глядя на нее со стороны, можно было подумать, что она читает молитвы или произносит какие-то заклинания, призывая в помощь сверхъестественные силы. Волнения ее нам стали понятны лишь в день экзаменов, когда, просидев над задачами по алгебре для учеников седьмого класса не менее часа, она вдруг опустила руки, признавшись в собственном бессилии. Да, преподаватель не мог справиться с материалом. Что ж можно ждать от учеников? Ничего. Они сами ждали. Ждали, когда им вынесут на блюдечке готовые решения и они приступят к добросовестному подделыванию черновиков, а потом станут переписывать все начисто. Так было всегда, так должно быть и сегодня. Дети спокойно бездельничали в классе, некоторые даже вышли во двор порезвиться, а Татьяна Николаевна, охваченная паническим страхом, не знала, что делать. Справедливости ради скажу, что она не составляла исключения. Почти все письменные работы – контрольные и экзаменационные – делались таким вот образом: неумелой рукой каждого ученика руководила твердая рука учителя. В таком же точно положении находился и я – преподаватель русского языка и литературы. Требовать от детей, никогда не говоривших по-русски, писать сочинения на русском языке на уровне ребят подмосковных школ это почти то же самое, что африканцев заставить соревноваться в беге на коньках с жителями скандинавских стран. Но программы утверждены высоким начальством и выполнять их надо любой ценой. Вот мы и выполняли. Я выходил из положения следующим образом: предлагал детям начинать работу самостоятельно. Они добросовестно писали, что могли и как могли. Я шел от парты к парте, исправляя написанное, кое-что зачеркивал, вписывал и возвращал на переделку. Второй вариант сочинения снова просматривал, делал необходимые поправки, но не красным карандашом, а фиолетовыми чернилами. И только третий вариант можно было писать начисто. Но и в нем ошибок было предостаточно. Каждое сочинение я дорабатывал у себя дома, подгонял оценку под уровень знаний того или иного ученика. Приблизительно такая схема приемлема и для работ по математике, но при непременном соблюдении одного условия: чтоб учитель сам мог справиться с материалом, присланным из областного отдела народного образования, в конвертах, прошитых нитками и покрытых несколькими печатями. Если же этого нет... у нас была палочка-выручалочка. Весила эта палочка килограмм сто двадцать – не меньше и имела фамилию Михальчук – преподаватель математики в школе соседнего села Рогизно. Это был очень серьезный педагог с большим стажем. Сын священника, он еще во времена панской Польши встал на стезю народного просвещения и никогда с нее не сходил, оставаясь долгие годы скромным сельским учителем. Его приглашали работать в райцентр, он отказывался, ссылаясь не без юмора на то, что без запаха навоза в городе задохнется. Для него не было нерешаемых задач. Это знали все математики района и в трудные минуты посылали пеших и конных гонцов именно к нему. Пользовались его услугами и математики нашей школы, тем более, что до Рогизно было рукой подать. Даже в целях перестраховки просили у него решение контрольных или экзаменационных задач, чтобы сверившись, убедиться в правильности собственных итогов.

– Надо срочно посылать человека в Рогизно, – с тяжелым вздохом сказала завуч.

– Минутку, – выступил я вперед. – Дайте я попробую.

– Вы?

– Ну конечно. Я же немного вел этот предмет. Может, и получится. Глядишь, на бутылку заработаю.

Действительно, когда школа осталась без математика, мне поручили взять на себя его роль. Как я ее исполнял, не знаю, но познания кое-какие в области алгебры, геометрии и арифметики приобрел. И задачи решал, кажется, неплохо. Мое предложение снова вернуло к жизни убитую горем Татьяну Николаевну. Она вдруг встрепенулась, ободренная надеждой, и сказала:

– Я согласна. Хоть две бутылки. Только поскорее.

Я сел за стол, немного пораскинул мозгами и минут через двадцать выдал решение всех задач. Клембовская с лихорадочной быстротой проверила мои алгебраические выкладки и к великой радости завуча сообщила:

– Верно! Все точно. Я тоже так хотела.

– Идите в класс, – перебила ее завуч. – Сколько времени зря пропало. А если инспектора приедут?

На следующий день, выбрав момент, когда в учительской никого не было, Татьяна Николаевна подошла ко мне и стыдливо протянула двадцатипятирублевую купюру.

– Возьмите.

– Что это?

– Я вам должна. Мы же договаривались... На бутылку...

Сделав шаг назад, я с грустью и сочувствием посмотрел на нее. Потом ответил как можно деликатнее:

– Ну что вы, я же пошутил.

– Нет, нет. Я хочу вас отблагодарить.

– Вы хотите меня обидеть.

– Нет, поймите...

– Оставим это.

– Ну хорошо. Спасибо. Большое спасибо.

– Это – другое дело.